Почему война становится лакмусовой бумажкой для человеческих отношений? Как так выходит, что чужие люди оказываются ближе родных? Что заставляет взрослого мужчину отказать собственной матери в убежище? И почему общество до сих пор не выработало механизмов защиты пожилых людей от подобного обращения?
Быстрый переход:
Я не люблю морализаторство. Каждый раз, когда пытаешься судить другого, ловишь себя на мысли: а сам без греха? Но есть поступки, которые перечёркивают всё. Даже не поступки — выбор, сделанный с холодным сердцем. И тогда любая рефлексия уходит на второй план.
У Высоцкого в песне о дальнобойщиках есть строчки:
«Он был мне больше чем родня, он ел с ладоней у меня…».
Сегодня они вспомнились не случайно.
Друг из прошлой жизни
Когда-то у меня была компания. Актёры, музыканты, хохмачи — все из той чудаковатой эпохи Киевского театра эстрады, 70–90-х. И среди них — Он. Талантливый, креативный, свой. Мы вместе выступали, гулевасили, делили выстраданную славу. Вместе — много лет. А потом пришла война. Грозная, грязная и беспощадная. Сегодня я понимаю: война — это тест на вшивость. И наши отношения начали меняться.
Сто лет и пешком через Ирпень
Вчера наш общий друг рассказал историю, которая не помещается в сознании. У того самого «Друга» (теперь уже бывшего) маме — сто лет. Сто! Она жила в Ирпене. Когда туда вошли русские, она попросила младшего сына отвезти её… к старшему. У старшего квартира на Русановке, и в тот жуткий момент, с паникой, отсутствием транспорта, ей хотелось быть рядом с детьми.
Они прошли пешком от Ирпеня до Киева. В сто лет. И когда позвонили старшенькому в дверь, услышали отказ:
«В квартире уже… живут беженцы».
Но квартира стояла пустой. Комендантша дома, у которой были ключи, сказала:
«Хозяин распорядился никого не пускать. Там не прибрано…».
Мать с младшим сыном пошли к другу-режиссёру, что жил неподалёку. И тот, не раздумывая, пустил их в свою небольшую квартиру. Там они ютятся до сих пор.
«Пять тысяч, но денег нет»
Старшенький спустя какое-то время всё же позвонил. Осведомился, как мамуля устроилась у чужих людей, и пообещал прислать сумму. Крупную. Аж пять тысяч гривен. Почти сразу трубку взяла его благоверная и холодно сообщила:
«И этих денег у нас нет. Так что… держитесь!»
Роль «благоверной» — совпадение или приговор?
Вы наверняка заметили в этом рассказе ещё один персонаж. Наш бывший друг всегда отличался широкой натурой, друзей у него было валом, и встречи, и посиделки. Но с появлением благоверной всё как-то рассосалось. Я, помню, отшучивался:
«Каждый Леннон имеет право на свою Йоко Оно».
Сегодня это не кажется шуткой.
«Ты для меня умер»
Общий товарищ, который поведал мне эту историю, закончил её фразой, сказанной тому, бывшему:
«Ты для меня не то чтобы перестал быть… ты для меня умер».
Я его понимаю. И дело даже не в деньгах или метрах. Дело в том, что война обнажила: человечность не передаётся по наследству и не прилагается к квадратным метрам. Чужие люди становятся ближе, а родные закрывают дверь.
Цена теста на человечность
Война давно уже стала для всех нас божьим тестом. Кто-то его выдерживает, рискуя собой, вывозя чужих бабушек из-под «Градов». А кто-то — с треском проваливает, прячась за «не прибрано» и ссылаясь на пустой кошелёк жены. И когда такой человек звонит и обещает пять тысяч гривен, становится стыдно жить рядом.
Настоящая цена предательства измеряется не гривнами. Она измеряется тем, что даже спустя годы невозможно будет посмотреть в глаза матери. И тем, что общий друг сказал:
«Ты для меня умер».
При жизни.